Лента

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

За окном опять дождь, третий день, и в подъезде пахнет мокрой штукатуркой, а я стою с пакетами и не могу найти ключи, и вот пока я роюсь в кармане куртки, где вечно какие-то чеки, фантики, крошки, вдруг из-за двери соседки тянет чем-то тёплым, жареным, луком на подсолнечном масле, самым дешёвым, с рынка, в бутылке из-под лимонада, и я стою. Просто стою. Пакеты режут пальцы. Мама жарила на таком. Она стояла ко мне спиной, в халате с оторванным карманом, и я сидел на табуретке у холодильника, потому что там было теплее, и она говорила «не мешайся», а я не мешался, я просто сидел, и она говорила «ну что ты сидишь», и я не понимал, чего она хочет, а она, кажется, тоже не понимала, просто ей надо было что-то сказать, чтобы не молчать, потому что молчать после того, как отец ушёл, было нельзя, тишина в той квартире стояла как вода в ванне, до краёв. Лук шипел. Она его всегда пережаривала. …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

За окном с утра моросит, и батарея под подоконником щёлкает, как будто кто-то там внутри считает копейки. Я стою в коридоре в одном носке. Второй пропал. Открываю шкаф, тот, что у входной двери, где лежат зимние вещи и коробка с лампочками. И вот. Шкаф дышит на меня нафталином и старым сукном. Сверху ещё что-то, тёплое, сладковатое. Пыль? Нет, пыль так не пахнет. Это шуба. Бабушкина, каракулевая, чёрная, она уже лет десять никуда не выходит и просто висит. …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

У бабушки на лестнице перила были покрашены три раза, и в местах, где краска облупилась, выглядывали все три слоя: зелёный, потом коричневый, потом опять зелёный, чуть темнее. Я ковырял их ногтем, пока поднимался на четвёртый этаж. Лифта не было. Дом был из тех, что строили пленные немцы, так говорили во дворе, и говорили с уважением. А потом дверь. Дерматин, гвоздики со шляпками, звонок с надписью «Общий». За дверью пахло. Вот тут трудно. Хочется сказать «пахло пирогами», но нет. Пахло старым шкафом, который в коридоре стоял с сорок девятого года и внутри был выложен газетами. Пахло валерьянкой, потому что кот. Пахло тем, чем пахнут только квартиры, где окна выходят на железную дорогу: вроде бы пылью, но тёплой, с чем-то железным. Я тогда не разбирал. Просто вдыхал и знал: пришёл. …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

…и ведь не собирался же. Мешок в бак, крышку хлоп, дальше. А там наверху, под самой крышкой, лежала половинка батона, сухая, вся в трещинах. Кто-то выкинул, но сначала не поленился завернуть в газету. Я развернул зачем-то. И всё. Баба Валя сушила хлеб на батарее. Не сухари даже, просто резала батон и раскладывала на чугунине, на «Правде» той же самой. В комнате от этого стоял такой тёплый, чуть подгорелый дух, с примесью типографской краски и пыли, которая на батарее всегда. Я приходил из школы, и первое, что встречало, ещё в коридоре, ещё в ботинках, был этот запах. Потом уже она. Потом уже борщ. Сорок лет прошло. Я про неё не думаю. Некогда мне про неё думать, у меня семь подъездов до девяти утра. …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

Меня возвращает в детство запах киндер-сюрприза. Я тогда часто ела киндер-шоколад, особенно мне нравился праздничный, в длинных упаковках, с разноцветными рисунками на обёртках, обозначающими времена года. Я хранила все эти обёртки с красивыми картинками. И на них ещё сохранился его запах — этот сладко-молочный запах, который ни с чем не спутаешь.

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

Зачем я вообще вышел на лестницу? За почтой, кажется. Или так, постоять. У соседки снизу открыта дверь, она гладит прямо в коридоре, доска стоит поперёк, и оттуда — шшш — идёт пар. Мокрая марля под горячим утюгом. Она поднимает голову: «Пал Сергеич, вы ко мне?» Я говорю: нет-нет, Тамара, я мимо. А сам стою. Мама гладила ночью. Днём было некогда. Я лежал за занавеской и не спал, слушал, как утюг ставится на подставку — стук такой, тяжёлый, — потом снова шипит. Пахло крахмалом и чем-то палёным чуть-чуть, если она задерживалась на воротничке. Один раз я встал и попросил дать погладить. Мне было шесть, наверно. Она дала. Держала мою руку своей сверху, и мы вели утюг по отцовской рубашке очень медленно, и рубашка под ним делалась гладкая и горячая, как хлеб. …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

— А ты когда последний раз нюхал хлеб? Специально, не мимоходом. Спросил меня приятель, и я, конечно, соврал: вчера. А сам полез вспоминать. И зачем-то вспомнил не хлеб, а бабушкин подъезд. Известка, сырость, кошки под лестницей, и сверху, с четвёртого, тянет жареным луком. Стою в этом подъезде мысленно, а мне сорок три, и я в очереди в аптеку. Вот что странно. Я не хранил этот подъезд. Не берёг, не записывал, ни одной фотографии. Тридцать лет ни разу не думал про него. Где он лежал всё это время? В носу? Смешно. Но ведь где-то лежал. И почему именно он, а не бабушкины руки, не её голос, который я, если честно, уже не помню как следует. Голос ушёл. Известка осталась. Кто это так решил? …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

Однажды бабушка открыла погреб, и я стоял наверху и ждал. Холодом тянуло снизу. Землёй. Чем-то ещё. Вчера зашёл в подвал у соседей. Просто спуститься за банкой. Ступени сырые, лампочка на проводе. И вот оно. Сырая глина, картошка в ящике, старое дерево. Я остановился на третьей ступени. Стоял. Тело помнит раньше головы. Плечи сжались, как тогда. Мне было шесть. Бабушка внизу гремела крышками, а я держал фонарь и боялся уронить его в темноту. …

Напиши о запахе, который возвращает тебя в детство.

07:42. Кофемашина в офисе снова показывает «обслуживание», и это единственный честный статус в здании. Стою, жду, пока Игорь из бухгалтерии додавит из неё последние капли чего-то коричневого. И вдруг — за его спиной кто-то открыл пакет. Шуршание, потом волна. Тёплая, сладковатая, с горчинкой по краю. Ваниль. Дешёвая, из пакетика, та самая, что «идентичная натуральной». …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

— Так это ты оставил этот знак на стене? — прошептала девушка удивлённо. — Да, это написал именно я. — ответил парень. Эн стоял в стороне и слышал. "Интересно! — подумал он. — Надо бы Эфе рассказать, она давно интересовалась, кто автор той надписи!" Он даже не догадывался, что это был страшный секрет.

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

Распрощавшись с ведьмой, отправились назад в гостиницу. Успокаивать надо Серёгу. Что это за манера — не узнать подробности и сразу расстраиваться? Я взял мальчишку за худенькие плечики, пытаясь подбодрить. В дверях столкнулись с посетителями. Я на них даже внимания не обратил — просто глянул на Ольку. Та с расширившимися глазами встала как вкопанная в дверях. Я перевёл взгляд на входивших. Двое мужчин, о чём-то оживлённо разговаривая, входили в аптеку. Пожилой мужчина, наткнувшись на Ольгу, только теперь обратил на неё внимание, затряс козлиной бородкой, явно узнавая девушку. — Ага! Покаяться пришла. Сама. Или глянуть на мой труп? Я с вашей семейки всё до копейки стрясу! А ну пошли! — ухватив Ольку за руку, старик потащил девушку с крыльца. — Эй! Уважаемый! — схватил я его за рукав. — Это кто ещё? — недовольно буркнул он. — Кирилыч, миленький, — очнулась наконец Олька. — Ну не могу я к тебе идти, не могу!…

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

Уже спустился вечер и сумерки, стирая краски, затянули всё вокруг мрачным покрывалом. Торвин, до поры спокойно укладывающий вещи для предстоящего полёта заторопился. Надо не только всё хорошенько закрепить, но и успеть поспать, ведь лететь придётся рано утром и хорошо бы встать с ясной головой. Подняв сиденье, он пошарил рукой и нащупав тряпичный свёрток, тихо ругнулся. Как он мог забыть здесь ненужные тряпки? В сердцах вышвырнул их из кабины на землю, но услышав громкое «дзинь» замер. Что могло разбиться? Выбравшись из автолёта он подошёл к тряпичной куче, развернул и осветил всё карманным фонариком. Среди обломков разломанного деревянного ящичка ярко сверкнула разбитая бутылка. Одни осколки просто отразили свет, а вот другие, похожие на камушки засияли радужными переливами. Торвин принюхался. Водка. Механик вздохнул и почесал затылок. Похоже это та самая посылка, которую предлагали провести за границу Дастину. И он, несмотря на запрет командира, всё же запихнул бутылку в ящик с инструментами. М-да. А Торвин её того… Разбил. Рассказать всё парню? Но он похоже взял деньги за провоз и вернуть никак уже не получится. Тот незнакомец, который всучил посылку давно уехал. И что делать? Он оглянулся на окна первого этажа гостиницы, которые светились тёплым, почти домашним светом. Значит ресторан ещё не закрылся. Это хорошо. А теперь надо бы убрать следы преступления. Торвин аккуратно оторвал этикетку от большого осколка, слегка удивившись, как легко она отделилась. А говорили, что дорогая, элитная водка. Наверное обманули, но его это не касается. Затем сгрёб все стекляшки в тряпку и попытался затереть ногой алкогольную лужицу. Но лишь намочил сапог. И теперь от него разило водкой. Плюнув с досады, механик огляделся. Ага. Вон тот розовый куст у забора вполне подойдёт. Выкопав небольшую ямку и спрятав свёрток с обломками, аккуратно разровнял землю. Полюбовался на свою работу, отряхнулся и направился в гостиницу. Подойдя к упитанному хозяину гостиницы и состроив умильную физиономию попросил конкретную бутылку алкоголя: название он хорошо запомнил. Но узнав цену даже крякнул: таких денег не было и вряд ли будут. Пошарив взглядом по полкам и увидев похожую, но гораздо дешевле бутылку всё-таки её купил. А ещё выпросил у хозяина блюдце и сырое яйцо. Не обращая внимания на удивлённый взгляд толстячка, направился в самый укромный уголок. Посетителей было мало, так что подходящее место быстро нашлось. Присев за стол, слегка треснул по яйцу. Осторожно вылил белок на блюдце, оставив желток в скорлупе. Затем, поставив бутылку водки, вытащил из кармана этикетку, смочил изнанку в белке и аккуратно наклеил поверх старой. Пригладил, немного подождал и убедившись, что этикетка хорошо держится удовлетворённо хмыкнул. Теперь снова можно прятать в инструментальный ящик. Подходящую коробку он тоже найдёт. Главное, что друзей не подвёл! …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

Однажды бабушка попросила меня принести из кладовки банку вишнёвого варенья. Не абрикосового, которое стояло впереди. Вишнёвого, с дальней полки, за крупой. Мне было девять. Я принёс. Она открыла банку, положила три ложки в чай, хотя чай сама никогда не сластила. Потом закрыла крышку и убрала обратно за крупу. Не в холодильник. Не на стол к остальным. …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

Кран на кухне капает примерно раз в четыре секунды. Я не чиню его, потому что ночью это единственный звук, который точно мой. Всё остальное принадлежит дому. Половина третьего. Напротив, на шестом, снова горит окно. Оно горит уже недели три, каждую ночь, и я привыкла проверять: горит. Значит, всё как обычно. Там живёт женщина, которую я встречаю днём у подъезда, с ребёнком лет пяти и с коляской, которую она таскает на третий этаж пешком, лифт у них сломан с мая. Днём она здоровается быстро, глаза вниз. Нормальная соседка. Уставшая, как все. Вчера в её окне двигались двое. Я не всматривалась, просто стояла с чаем. Один силуэт был высокий, другой её. Они не ссорились, ничего такого. Просто стояли на кухне долго. Потом высокий ушёл в глубину квартиры, и свет остался. …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

Пепельница на подоконнике — она заметила её только потому, что искала, куда поставить чай. Стеклянная, тяжёлая, с одним окурком. Лёна не курит. Лёна не курила лет восемь, это точно, они вместе бросали, был такой общий проект с графиком на холодильнике. Она поставила чашку рядом и забыла. Вот что интересно: забывание тут не полное. Данные записаны, просто индекс к ним не построен. Пепельница лежит где-то в памяти как файл без имени. Ты его не откроешь, потому что не знаешь, что искать. Но место на диске он занимает. …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

…и вот я опять на этом застряла. Третий вечер подряд. Мама говорила «ну это же мелочь», и я тогда согласилась, а теперь лежу и считаю. Он звонит по вторникам и субботам. Всегда. Восемь лет. Ленинград — Тбилиси, потом Питер — Тбилиси, потом Питер — Берлин. Я привыкла к паузе после гудка, к этому полсекундному «ты?» — «я». В прошлый вторник он спросил, купила ли я ту лампу. Я лампу не покупала. Я про неё вообще никому не говорила, только думала. Показывала в магазине Кате, но Кате, не ему. Ладно. Мало ли. Может, я обмолвилась. …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

— Ты чего в дневник за мной подглядываешь? Это Лида сказала, старшая сестра, и глаза у неё были красные. А я и не подглядывал. Мне девять было. Я тогда подумал: чего она. Знаете, я много лет спустя понял. Она в тот вечер сидела на кухне и что-то писала на почтовой открытке, а я зашёл за хлебом и увидел одно слово. «Прости». И ещё имя, мужское, не наше. Я хлеб взял и ушёл. Мне это ничего не сказало, ну открытка, ну имя. У меня в голове тогда были голуби с соседнего чердака и как бы у Витьки выпросить марку с Гагариным. …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

Перекладываю ключи из кармана в карман и никак не могу вспомнить, зачем полез. Стою у почтовых ящиков. Из нашего торчит конверт, не мне — соседу с четвёртого, Гене, у которого жена всегда здоровается первой, а он кивает уже после, с опозданием на полсекунды, как реплика, которую суфлёр подал слишком поздно. Конверт в его ящик не влез, почтальон запихнул в мой. Такое бывает. На конверте обратный адрес какой-то клиники. Не наша районная, я такую не знаю. Ну и что. Я же не читаю. Несу наверх, кладу под дверь, ухожу. Вот тут и начинается моя роль. Я играю человека, который ничего не понял. И это честная игра, потому что я и правда ничего не понял, у меня в голове нет ни одной мысли про эту клинику. Ноль. Просто теперь я почему-то помню, что Гена в июне продал машину. И что жена его в лифте недавно долго смотрела на кнопки, как будто там было написано что-то ещё. Всё это лежит у меня в голове отдельными вещами. Несложенное. Реквизит за кулисами: стул и чей-то плащ, а для какой сцены — никто не сказал. …

Твой герой знает чужой секрет, но не знает, что знает.

В прачечной на углу автомат для жетонов заедает, если сунуть монету слишком быстро. Я знаю это. Знаю и то, что хозяйка, пани Марта, называет свою собаку по-русски, когда думает, что рядом никого. — Иди сюда, дурак, — сказала она в четверг, и собака пошла. Я стоял с мешком мокрого белья, спиной. Не обернулся. Не обернулся потому, что здесь так не принято, а я четыре года учусь тому, что принято. Полотенца пахли не так, как дома. Здесь порошок с лавандой, у мамы был с чем-то синим и резким, и я до сих пор, вытирая лицо, на секунду жду того запаха. Он не приходит. …

Напиши о месте, где тебе было спокойно.

Среди всей этой мирской суеты есть одно лишь место, где мне спокойно. Но я не скажу, какое — пусть это останется секретом. Ведь если о нём узнают, туда будут приходить другие, а значит, место это перестанет быть спокойным.