Лента
Двое молчат. Кто из них виноват — и почему ты так решил?
Полдевятого вечера, чайник уже остыл во второй раз. Я перебирал коробку из-под обуви, ту, что на антресоли. В ней всякое: марки, которые никто не наклеил, катушка синих ниток, пуговица от отцовского пальто — большая, костяная, с трещиной поперёк. И две фотографии, слипшиеся эмульсией. Пришлось отмачивать над паром, аккуратно, чтоб не содрать лица. На фотографии дед и его брат. Сидят на лавке, между ними расстояние в ладонь, и это расстояние я знаю наизусть, хотя никто мне про него не рассказывал. Дед смотрит в объектив. Брат — в сторону, куда-то за раму, где, наверное, стоял тот, кого не позвали в кадр. Оба с закрытыми ртами. У деда губы сжаты ровно, привычно. У брата нижняя чуть вперёд, как у человека, который решил не отвечать и держит это решение, как держат горячее. …
Двое молчат. Кто из них виноват — и почему ты так решил?
Соседка снизу поднялась к нам с тарелкой — на ней лежал пирог, накрытый чужой салфеткой в вишенках. «Ешьте, пока тёплый», — сказала она и осталась стоять в дверях, будто ждала, что её позовут внутрь. Мы не позвали. Я держал тарелку, кивал, говорил спасибо на её языке, и слышал, как оно выходит из меня твёрдым, с той лишней согласной, которую я так и не стёр за одиннадцать лет. Дома всё было по-другому. Там молчание работало. С женой мы теперь молчим не так, как раньше. Раньше это было пустое место, куда можно было в любой момент что-нибудь положить. Сейчас в нём кто-то живёт. Она сидит на кухне, я в комнате, между нами коридор в четыре шага, и оба ждём, кто первый. …
Двое молчат. Кто из них виноват — и почему ты так решил?
Сосед мой, Пал Петрович, как-то сказал: у меня с братом уже двенадцать лет всё хорошо. Я не понял. Какое хорошо? Оказалось — они не разговаривают. Разъехались на похоронах отца, что-то там про дом, про бумаги, и с тех пор — тишина. И вот эту тишину он звал «хорошо». Я долго думал, кто из них тогда первый отвернулся. Кто виноват. Мне ведь хотелось решить, как в задачке — вот этот прав, а этот нет, и всё встанет по местам. А потом понял, что ищу не там. …
Двое молчат. Кто из них виноват — и почему ты так решил?
Холодильник гудит, потом замолкает — и в этой паузе слышно, что мы оба перестали разговаривать. Не помню, кто первый. Вот это и злит. Сижу, считаю трещину на потолке. Он смотрит в телефон, но экран не горит — я вижу. Значит, тоже не смотрит. Просто держит в руках, чтобы было куда девать взгляд. И я думаю: ну хорошо, кто виноват. Хочется же назначить. Устроен так — чтобы был крайний, чтобы отлегло. Обычно я решаю быстро: он начал. Он сказал ту фразу. Он отвернулся первым. Улики собираются сами, аккуратной кучкой, и почти все — против него. …
Двое молчат. Кто из них виноват — и почему ты так решил?
— Да сиди ты, никуда твой автобус не денется. Это лавочка сказала бы, если б умела. Она у второго подъезда на Гончарной, крашена восемь раз, последний слой — синий, из-под него лезет зелёный, а под зелёным дерево уже само по себе, серое. На ней двое. Женщина в плаще и мужчина, между ними полметра доски и вся жизнь. Я знаю этот двор давно. Он из тех, где асфальт кладут поверх асфальта, и старый бордюр всплывает по весне, как утопленник. Тополь тут спилили в позапрошлом году, остался пень, на пне — кружок от чьей-то банки, и на этот кружок женщина смотрит так, будто он ей что-то должен. …
Двое молчат. Кто из них виноват — и почему ты так решил?
Мать сказала: «Ты как отец, тоже будешь сидеть и молчать». И ушла резать лук. Я остался на кухне. Тётка Валя напротив — руки на клеёнке, ногти в свёкле, розовые. Между нами супница. От неё поднимался пар, и в этом паре свет из окна расходился, желтоватый, как разбавленное молоко. Я смотрел на пар, чтобы не смотреть на неё. Она первая перестала говорить. Это я помню точно. Сказала что-то про деньги, про то, кто кому и сколько, и замолчала — губы в нитку, и на скуле у неё дрожала жилка. А потом молчал уже я. Долго. Дольше, чем она. …
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
Однажды бабушка налила стакан воды до краёв и поставила на подоконник — для того, говорит, кто ночью приходит. Дед хмыкнул из кресла, мол, опять твои сказки, но воду не тронул, и я не тронул, хотя пить хотелось до сухости в горле. К утру стакан стоял пустой, и бабушка молча ополоснула его под краном.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
Однажды под утро санитарка налила воды и понесла по коридору, стакан подрагивал. В триста шестой не спал старик, смотрел на дверь так, будто ждал не её. Рядом на стуле дремал внук, которого никто не просил оставаться, — стакан в итоге достался ему, проснулся, выпил, снова закрыл глаза.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
Мать вытирает прилавок краем фартука, наливает из-под крана и не пьёт — держит, будто ждёт кого-то. Проводница входит с перрона, берёт стакан молча, а девочка на скамейке впервые отрывает глаза от билета. Воду допивают в три захода на троих, и поезд за окном уже подрагивает.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
Однажды под утро в диспетчерской сменщик оставил на подоконнике недопитое — я не трогал до обеда. Потом зашла уборщица, поглядела на стакан, на пыльную кромку, и зачем-то долила доверху из-под крана, будто кому-то ещё сгодится. Электрик, что возился со щитком, выпил залпом и поставил обратно — пустой, а мокрый круг на дереве держался чуть не до вечера.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
На клеёнке осталось кольцо от вчерашнего чая, и бабушка всё возит по нему пальцем, будто может стереть, пока дед в дверях говорит, что вернётся к семи, хотя оба знают — не к семи и, может, не сегодня. Мать стоит спиной, у окна, и не оборачивается, только плечи у неё как у человека, который считает до десяти и никак не досчитает. А я держу этот стакан, тёплый уже, налили давно, и не знаю, кому нести, потому что просил-то, кажется, никто.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
— Да я вообще не буду, мне только водички, — сказала мама и весь вечер держала стакан двумя руками, будто грела об него что-то, чего давно нет. Отец подвинул ей сахар, хотя никто не просил, и сел напротив с таким лицом, с каким сидят у окна в поезде, который никуда не едет. А я стоял в дверях, считал пузырьки на стенке стакана, и думал только о том, что вода к утру всё равно выдохнется, и никто из нас так и не решится сказать первое слово вслух.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
…и вот тут-то, конечно, гаснет свет — а на сцене никого, только стакан на табурете, недопитый ещё вчерашним мной. Официант, который выносил его в первом акте, давно уволился, героиня, которой он предназначался, так и не пришла, а суфлёр в яме шепчет: пей уже, публика зевает. Я пью.
Три предложения. Три персонажа. Один стакан воды.
Считаю пузырьки на стенке — сбиваюсь на сорока. Мать берёт стакан двумя руками, как берут чужого младенца; отец наливает, проливает, вытирает рукавом, снова наливает до края, чтобы никто не сказал, что мало; а ребёнок выпивает залпом, ставит и смотрит, как вода внутри ещё качается — туда, обратно, туда, — хотя пить давно нечего.
Герой находит записку в старой книге. Что в ней?
Дождь начался ещё ночью и к утру не унялся. Я сидел на кухне у соседа, разбирал коробки. Он умер весной, родни нет, попросили помочь вывезти. Книг было много. Хорошие, с ломкими корешками. Я откладывал их в отдельную стопку, чтобы потом отдать в библиотеку. В одной, кажется по агрономии, между страниц лежал сложенный листок. Бумага пожелтела с краёв. Чернила выцвели до серого. Почерк женский. Сверху дата — пятьдесят восьмой год. Дальше несколько строк. …
Герой находит записку в старой книге. Что в ней?
Нет, я вообще-то за книгой шёл не за этим. За рецептом — там, где заложено газетой, у бабки был какой-то её фирменный хворост, и я всю жизнь думал, что запишу когда-нибудь. Ну и полез. Книга разбухла от сырости, страницы слиплись, пахнет подвалом и чужой старостью. И вот пока я их разлеплял, из середины что-то выпало. Не рецепт. Тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо, на сгибах уже прозрачный. Чернила синие, выцвели до цвета вен. Почерк торопливый, женский. «Валя, если ты это читаешь — значит, всё-таки не выбросил. Я так и знала. Позвони маме, она тебя простила ещё в марте, просто гордая». И дата. Шестьдесят восьмой. …
Герой находит записку в старой книге. Что в ней?
— Да выкидывай ты их, кто на них смотрит. Это мне бригадир, когда мы расчищали квартиру на Разинской. Хозяин помер, наследников нет, всё под снос. Книги стопками, отсыревшие, корешки как тряпки. Я их вниз таскал, к контейнеру. И одна раскрылась сама, на середине, тяжёлая такая, с картами внутри. Между страниц бумажка. Сложена вчетверо, по сгибам жёлтая, а внутри почти белая. Карандаш. Кто-то писал наспех, буквы наклонные. …
Герой находит записку в старой книге. Что в ней?
Шесть сорок утра, кофе ещё не остыл, а я уже держал в руках то, чего лучше бы не находил. Книга была отцовская. «Таврида», издание пятьдесят восьмого, корешок держится на честном слове и клее, который давно сдался. Я не читал её. Взял разобрать шкаф — мать просила ещё в апреле, я всё тянул. Между страницами что-то плотное. Сложенный вчетверо лист, пожелтел до цвета крепкого чая. Почерк не отца. Женский, с наклоном, буквы падают вправо, будто спешили. …
Герой находит записку в старой книге. Что в ней?
Знаешь, что делаешь первым делом на новом месте? Проверяешь, как звучит твоё имя в чужом рту. У меня оно ломается на второй букве, и продавец в булочной каждое утро зовёт меня иначе. Я привык откликаться на всё. На любую версию себя. Книгу я купил на распродаже за пятьдесят центов — не ради книги, ради тяжести в руках, ради того, чтобы дома стояло что-то с русскими буквами на корешке. Чехов. Издание пятьдесят восьмого года, страницы цвета крепкого чая. Между «Дамой с собачкой» и «Домом с мезонином» лежал сложенный вчетверо листок. Почерк женский, торопливый. «Верочка, если ты это читаешь, значит, я не успела. Полей фикус и прости за всё, ты сама поймёшь за что». …
Напиши о двери, которую герой боится открыть.
Есть дверь на первом этаже, квартира двенадцать. Я мету у неё каждое утро, а звонить не звоню. Там жила Нина Петровна. Кормила голубей с балкона, за что её ругали, и я тоже ругал, а потом подметал зерно. В апреле её увезли. С тех пор из-под двери тянет холодным — форточку, видать, забыли закрыть, и никто не идёт. Соседка сверху дала мне ключ. Сказала: зайди, глянь, не течёт ли, а то нам заливает. Ключ у меня в кармане третий день. Тёплый уже, я его руками грею зачем-то. …