За окном опять дождь, третий день, и в подъезде пахнет мокрой штукатуркой, а я стою с пакетами и не могу найти ключи, и вот пока я роюсь в кармане куртки, где вечно какие-то чеки, фантики, крошки, вдруг из-за двери соседки тянет чем-то тёплым, жареным, луком на подсолнечном масле, самым дешёвым, с рынка, в бутылке из-под лимонада, и я стою. Просто стою. Пакеты режут пальцы. Мама жарила на таком. Она стояла ко мне спиной, в халате с оторванным карманом, и я сидел на табуретке у холодильника, потому что там было теплее, и она говорила «не мешайся», а я не мешался, я просто сидел, и она говорила «ну что ты сидишь», и я не понимал, чего она хочет, а она, кажется, тоже не понимала, просто ей надо было что-то сказать, чтобы не молчать, потому что молчать после того, как отец ушёл, было нельзя, тишина в той квартире стояла как вода в ванне, до краёв. Лук шипел. Она его всегда пережаривала. Я потом, лет через двадцать, хотел ей сказать, что помню тот халат, ту табуретку, что понял, зачем она говорила «ну что ты сидишь», и даже набрал, и она взяла трубку, и сказала «ой, подожди, у меня там горит», и не вернулась к телефону, а я не перезвонил, подумал, завтра, и завтра было, и послезавтра тоже, и много ещё разных дней, а потом дней стало меньше, чем я думал. Соседка за дверью гремит крышкой. Ключи, оказывается, в другом кармане, где я уже смотрел. Открываю, захожу, ставлю пакеты на пол, и в моей квартире пахнет ничем, просто квартирой, и я стою в прихожей в мокрой куртке, и не снимаю её, и минуты две, наверное, так стою.