Однажды бабушка попросила меня принести из кладовки банку вишнёвого варенья. Не абрикосового, которое стояло впереди. Вишнёвого, с дальней полки, за крупой. Мне было девять. Я принёс. Она открыла банку, положила три ложки в чай, хотя чай сама никогда не сластила. Потом закрыла крышку и убрала обратно за крупу. Не в холодильник. Не на стол к остальным. Летом варенье варила мама. Абрикос, слива, яблоко с корицей. Всё это стояло в ряд, подписанное её круглым почерком. Вишнёвого среди них не было. Вишню мама не брала, говорила, что косточки вынимать долго, а с косточками кто ест. А на банке за крупой этикетки не было вовсе. Только резинка от аптечного пузырька на горлышке. И запах чуть другой, чем я привык: с горчинкой, как от миндаля. Дед пил чай на веранде, читал газету. Сказал: «Опять твоё?» Бабушка не ответила. Дед сложил газету и ушёл в сад. Я запомнил, что в тот день пекли блины. Толстые, дырчатые, на кислом молоке. Ел их с абрикосовым. Прошло лет двадцать. Кладовки давно нет, дом продали. Но когда я в магазине вижу вишнёвое варенье, я его не беру. Сам не знаю почему. Рука тянется к абрикосу, и всё. Соседка как-то принесла банку вишни без косточек, домашнюю. Я поблагодарил, поставил на дальнюю полку. Она там стоит до сих пор. Вчера открыл. Пахнет миндалём.