Зачем я вообще вышел на лестницу? За почтой, кажется. Или так, постоять. У соседки снизу открыта дверь, она гладит прямо в коридоре, доска стоит поперёк, и оттуда — шшш — идёт пар. Мокрая марля под горячим утюгом. Она поднимает голову: «Пал Сергеич, вы ко мне?» Я говорю: нет-нет, Тамара, я мимо. А сам стою. Мама гладила ночью. Днём было некогда. Я лежал за занавеской и не спал, слушал, как утюг ставится на подставку — стук такой, тяжёлый, — потом снова шипит. Пахло крахмалом и чем-то палёным чуть-чуть, если она задерживалась на воротничке. Один раз я встал и попросил дать погладить. Мне было шесть, наверно. Она дала. Держала мою руку своей сверху, и мы вели утюг по отцовской рубашке очень медленно, и рубашка под ним делалась гладкая и горячая, как хлеб. Я тогда ничего не понял, конечно. Что она устала. Что ночью гладят не потому, что так удобно. Потом сорок лет я объяснял детям падежи, и половину из того, что говорил, они забыли к выпускному, и правильно сделали. А вот это — рука поверх руки — осталось. В запястье, что ли. Тамара уже перевернула наволочку. Я всё стою на площадке с газетой, и лифт ушёл без меня.