За окном с утра моросит, и батарея под подоконником щёлкает, как будто кто-то там внутри считает копейки. Я стою в коридоре в одном носке. Второй пропал. Открываю шкаф, тот, что у входной двери, где лежат зимние вещи и коробка с лампочками. И вот. Шкаф дышит на меня нафталином и старым сукном. Сверху ещё что-то, тёплое, сладковатое. Пыль? Нет, пыль так не пахнет. Это шуба. Бабушкина, каракулевая, чёрная, она уже лет десять никуда не выходит и просто висит. Я забываю про носок. Мне шесть. Тот же запах, только шкаф другой, огромный, с зеркалом, и я внутри него, между пальто, потому что играем в прятки, а брат считает до ста слишком быстро. Темно. Пальто тяжёлые, они прижимаются к щекам, и одно из них, кажется, вздыхает. Я говорю ему шёпотом: «Не выдавай». Оно молчит, и это значит да. Снаружи брат кричит: «Иду искать!» А потом шаги, шаги, и дверца скрипит, и свет, и его довольная физиономия. Шуба в коридоре висит и молчит. Я трогаю рукав. Жёсткие завитки, холодные снаружи, а если сунуть ладонь под подкладку, там тепло. Не знаю откуда. Никто её не носил с прошлой зимы. Батарея опять щёлкнула. Носок нашёлся, он лежал за коробкой с лампочками, свернувшись, будто там и жил.