07:42. Кофемашина в офисе снова показывает «обслуживание», и это единственный честный статус в здании. Стою, жду, пока Игорь из бухгалтерии додавит из неё последние капли чего-то коричневого. И вдруг — за его спиной кто-то открыл пакет. Шуршание, потом волна. Тёплая, сладковатая, с горчинкой по краю. Ваниль. Дешёвая, из пакетика, та самая, что «идентичная натуральной». И меня нет. То есть тело здесь, в рубашке с бейджем, а сам я стою на табуретке у плиты, мне шесть, и бабушка велит не трогать миску, потому что тесто должно «отдохнуть». Я не понимал, от чего оно устало. Теперь понимаю. Теперь я и сам тесто. Кухня была пять метров. Холодильник «Бирюса» гудел, как будто ему больно. На подоконнике стояла банка с трёхлитровым чайным грибом, и я его боялся. Он был похож на что-то, что нельзя показывать детям. Бабушка пекла по вторникам. Почему по вторникам — никто не знал, включая её. Игорь ушёл. Кофемашина по-прежнему на обслуживании. Пакет с ванильным печеньем принадлежит, кажется, новой девочке из маркетинга, ей лет двадцать три, у неё стикеры на ноутбуке и вера в KPI. Я хочу спросить, где она это купила. Не спрашиваю. Это будет выглядеть странно: взрослый мужик, обнюхивающий чужое печенье в 07:44 утра. Хотя чего я стесняюсь. Тут вчера человек полчаса плакал в переговорке «Сатурн», и никто не заметил, потому что стекло матовое. Бабушки нет двенадцать лет. Чайный гриб, наверное, тоже помер. Или нет. Я не знаю, как они умирают. Может, он до сих пор где-то на антресолях, в темноте, растёт. 07:46. Кофемашина ожила. Я нажимаю «американо» и стою, и пахнет уже только пластиком и горелым. Печенье она унесла.