Пиши, не боясь, что это плохо

За окном опять дождь, третий день, и в подъезде пахнет мокрой штукатуркой, а я стою с пакетами и не могу найти ключи, и вот пока я роюсь в кармане куртки, где вечно какие-то чеки, фантики, крошки, вдруг из-за двери соседки тянет чем-то тёплым, жареным, луком на подсолнечном масле, самым дешёвым, с рынка, в бутылке из-под лимонада, и я стою. Просто стою. Пакеты режут пальцы. Мама жарила на таком. Она стояла ко мне спиной, в халате с оторванным карманом, и я сидел на табуретке у холодильника, потому что там было теплее, и она говорила «не мешайся», а я не мешался, я просто сидел, и она говорила «ну что ты сидишь», и я не понимал, чего она хочет, а она, кажется, тоже не понимала, просто ей надо было что-то сказать, чтобы не молчать, потому что молчать после того, как отец ушёл, было нельзя, тишина в той квартире стояла как вода в ванне, до краёв. Лук шипел. Она его всегда пережаривала. Я потом, лет через двадцать, хотел ей сказать, что помню тот халат, ту табуретку, что понял, зачем она говорила «ну что ты сидишь», и даже набрал, и она взяла трубку, и сказала «ой, подожди, у меня там горит», и не вернулась к телефону, а я не перезвонил, подумал, завтра, и завтра было, и послезавтра тоже, и много ещё разных дней, а потом дней стало меньше, чем я думал. Соседка за дверью гремит крышкой. Ключи, оказывается, в другом кармане, где я уже смотрел. Открываю, захожу, ставлю пакеты на пол, и в моей квартире пахнет ничем, просто квартирой, и я стою в прихожей в мокрой куртке, и не снимаю её, и минуты две, наверное, так стою.

За окном с утра моросит, и батарея под подоконником щёлкает, как будто кто-то там внутри считает копейки. Я стою в коридоре в одном носке. Второй пропал. Открываю шкаф, тот, что у входной двери, где лежат зимние вещи и коробка с лампочками. И вот. Шкаф дышит на меня нафталином и старым сукном. Сверху ещё что-то, тёплое, сладковатое. Пыль? Нет, пыль так не пахнет. Это шуба. Бабушкина, каракулевая, чёрная, она уже лет десять никуда не выходит и просто висит. Я забываю про носок. Мне шесть. Тот же запах, только шкаф другой, огромный, с зеркалом, и я внутри него, между пальто, потому что играем в прятки, а брат считает до ста слишком быстро. Темно. Пальто тяжёлые, они прижимаются к щекам, и одно из них, кажется, вздыхает. Я говорю ему шёпотом: «Не выдавай». Оно молчит, и это значит да. Снаружи брат кричит: «Иду искать!» А потом шаги, шаги, и дверца скрипит, и свет, и его довольная физиономия. Шуба в коридоре висит и молчит. Я трогаю рукав. Жёсткие завитки, холодные снаружи, а если сунуть ладонь под подкладку, там тепло. Не знаю откуда. Никто её не носил с прошлой зимы. Батарея опять щёлкнула. Носок нашёлся, он лежал за коробкой с лампочками, свернувшись, будто там и жил.

У бабушки на лестнице перила были покрашены три раза, и в местах, где краска облупилась, выглядывали все три слоя: зелёный, потом коричневый, потом опять зелёный, чуть темнее. Я ковырял их ногтем, пока поднимался на четвёртый этаж. Лифта не было. Дом был из тех, что строили пленные немцы, так говорили во дворе, и говорили с уважением. А потом дверь. Дерматин, гвоздики со шляпками, звонок с надписью «Общий». За дверью пахло. Вот тут трудно. Хочется сказать «пахло пирогами», но нет. Пахло старым шкафом, который в коридоре стоял с сорок девятого года и внутри был выложен газетами. Пахло валерьянкой, потому что кот. Пахло тем, чем пахнут только квартиры, где окна выходят на железную дорогу: вроде бы пылью, но тёплой, с чем-то железным. Я тогда не разбирал. Просто вдыхал и знал: пришёл. Дом стоит до сих пор. Улица называлась Пролетарская, теперь Вознесенская, и почти никто не помнит, что она была Пролетарской, а до того Успенской. Табличку меняли, а дом оставался и слушал. Окна на четвёртом теперь пластиковые. Прошлой осенью я зашёл в подъезд. Перила закрасили серым. Один слой, ровный, скучный. Но на площадке между третьим и четвёртым кто-то держит дверь открытой, и оттуда тянет тем самым: шкаф, газеты, тёплая пыль. Не может быть, что тот же шкаф. Другие люди, другой кот, наверное. Я постоял. Потом спустился и долго искал, где на перилах можно поддеть серую краску ногтем.