В прачечной на углу автомат для жетонов заедает, если сунуть монету слишком быстро. Я знаю это. Знаю и то, что хозяйка, пани Марта, называет свою собаку по-русски, когда думает, что рядом никого. — Иди сюда, дурак, — сказала она в четверг, и собака пошла. Я стоял с мешком мокрого белья, спиной. Не обернулся. Не обернулся потому, что здесь так не принято, а я четыре года учусь тому, что принято. Полотенца пахли не так, как дома. Здесь порошок с лавандой, у мамы был с чем-то синим и резким, и я до сих пор, вытирая лицо, на секунду жду того запаха. Он не приходит. Потом мы говорили с пани Мартой о погоде. По-польски. У неё дрожал голос, чуть, я думал, от холода. Она спросила, откуда я. Я сказал. Она кивнула и посмотрела на собаку. Только вчера я вспомнил, как она сказала «дурак». Не с акцентом. С той усталостью, с которой это слово говорят на кухне, в халате, ночью. Так говорила бабушка. И я понял, что она мне что-то тогда сказала, а я стоял спиной и считал, сколько у меня жетонов. Сегодня в прачечной сушилка номер три снова не работает. На двери записка, от руки, на польском, с одной ошибкой. Такой ошибкой, какую делаю я. Я не стал спрашивать. Взял жетон, сунул монету, слишком быстро, автомат заел.