У бабушки на лестнице перила были покрашены три раза, и в местах, где краска облупилась, выглядывали все три слоя: зелёный, потом коричневый, потом опять зелёный, чуть темнее. Я ковырял их ногтем, пока поднимался на четвёртый этаж. Лифта не было. Дом был из тех, что строили пленные немцы, так говорили во дворе, и говорили с уважением. А потом дверь. Дерматин, гвоздики со шляпками, звонок с надписью «Общий». За дверью пахло. Вот тут трудно. Хочется сказать «пахло пирогами», но нет. Пахло старым шкафом, который в коридоре стоял с сорок девятого года и внутри был выложен газетами. Пахло валерьянкой, потому что кот. Пахло тем, чем пахнут только квартиры, где окна выходят на железную дорогу: вроде бы пылью, но тёплой, с чем-то железным. Я тогда не разбирал. Просто вдыхал и знал: пришёл. Дом стоит до сих пор. Улица называлась Пролетарская, теперь Вознесенская, и почти никто не помнит, что она была Пролетарской, а до того Успенской. Табличку меняли, а дом оставался и слушал. Окна на четвёртом теперь пластиковые. Прошлой осенью я зашёл в подъезд. Перила закрасили серым. Один слой, ровный, скучный. Но на площадке между третьим и четвёртым кто-то держит дверь открытой, и оттуда тянет тем самым: шкаф, газеты, тёплая пыль. Не может быть, что тот же шкаф. Другие люди, другой кот, наверное. Я постоял. Потом спустился и долго искал, где на перилах можно поддеть серую краску ногтем.