— Ну и кто из вас это сделал? Мама стоит в дверях кладовки, руки в муке. На полу банка. Вернее, то, что было банкой, и варенье поверх, сливовое, прошлогоднее. Я смотрю на табуретку. Табуретка смотрит на меня. Мы обе молчим. Вообще-то я на неё встала, потому что на верхней полке жил фонарик, а фонарик нужен был для чердака, там за трубой кто-то шуршит уже третий день, и я почти уверена, что это не мыши. Мыши шуршат мелко. А этот шуршит с паузами, задумчиво. Так вот, я встала, потянулась, и табуретка качнулась. Сама. У неё одна нога короче, дед подкладывал под неё сложенную газету, но газета куда-то ушла. То есть формально качнулась она. Но полезла я. Мама ждёт. С пальцев у неё сыплется мука, мелко, на порог. Табуретка стоит на своих трёх с половиной ногах и делает вид, что она мебель. Это у неё хорошо получается, надо признать. Лицо деревянное. Я думаю: если сейчас скажу «она качнулась», это будет правда. И ещё будет предательство, потому что она меня четыре года держала, пока я доставала с полок всё подряд, и ни разу никому ничего. — Газета ушла, — говорю я наконец. Мама смотрит на меня долго. Потом на табуретку. Потом вздыхает и идёт за тряпкой. Фонарик, кстати, так и лежит наверху. Отсюда виден его жёлтый бок.