А почему я вообще вспомнила про эту сковородку? Стояла сегодня, жарила сырники, первый прилип, второй развалился, и вдруг — тётя Валя. Её кухня на пятом этаже, окно во двор, клеёнка в лимонах, порезанная возле хлебницы. Мне было девятнадцать, я жила у неё месяц, пока искала комнату. Уходила в семь, возвращалась в десять вечера, ела что придётся, чаще ничего. Мы почти не разговаривали. Она вообще мало говорила, всё больше гремела чем-то, переставляла банки. И вот однажды прихожу, свет на кухне горит. Один, над плитой, жёлтый такой, от вытяжки. На плите сковородка, накрыта тарелкой. Тарелка перевёрнутая, с синей каёмкой, сверху полотенце сложено вчетверо, чтобы не остыло. Под тарелкой картошка. Жареная, с луком, с корочкой по краям, и отдельно, сбоку, сдвинуты те куски, что подгорели сильнее — она помнила, что я их выбираю. Я один раз при ней так ела, выковыривала поджаристые. Один раз. Вилка лежала рядом. Хлеб нарезан, два куска, накрыт блюдцем. Я ела стоя. Прямо со сковородки, не садилась почему-то. В комнате у неё бубнил телевизор, потом выключился. Она не вышла. Утром тоже ничего не сказала, спросила только, брать ли мне зонт. Потом это было каждый вечер, до самого моего отъезда. Макароны, гречка с котлетой, раз были блины, холодные уже, слиплись стопкой. Тарелка всегда та же, с каёмкой. Полотенце в клетку, вафельное, пахло порошком и немного газом. Сковородку она мне отдала, когда я съезжала. Сунула в пакет с банками, я даже не сразу заметила. Чугунная, тяжёлая, ручка обмотана изолентой, синей. Изолента с тех пор высохла, крошится, я всё собираюсь перемотать. Сырники на ней, кстати, не получаются. Картошка только.