Пахло мокрым асфальтом и чужими сигаретами, восемь вечера, у гаражей ещё светло. Дальше в памяти не история, а папка со скриншотами: кадры целы, всё между ними кто-то вырезал. Кадр первый. Чужой воротник близко, на нём белая штукатурная пыль и очень подробный шов у самого горла — три стежка, один кривой. Кадр: моя ладонь на асфальте, пальцы врозь, под безымянным окурок, ещё тёплый. Кадр: у Кости лицо человека, у которого зависла программа. Вся мимика собрана в одной точке между бровей, остальное пустое, как фон под диалоговым окном. Кадр: небо. Долго небо. Светлое, ровное, и ни одной птицы, и я почему-то страшно занят именно этим — тем, что ни одной. Потом уже кухня, лёд в полотенце, и вот здесь запись снова непрерывная, всё честно: капли на клеёнке, мамин голос из коридора. Скула горячая. Ни одного удара не помню — вообще, ни секунды из середины. Мне двенадцать, и я решил, что во мне сломался какой-то модуль. Сейчас думаю, это штатное поведение: в аварийном режиме система сохраняет только опорные точки, остальное считается некритичным. Кому-то виднее, что критично. Штукатурная пыль на воротнике. Один кривой стежок.