Картонная коробка из-под зимних ботинок. В ней — то, что Лидия Семёновна называла «бумаги, до которых руки не дойдут». Руки не дошли. Я разбирал после. Письмо лежало третьим сверху. Конверт надписан, марка наклеена — синяя, с какой-то птицей, я плохо разбираю старые марки. Адрес: Свердловск, улица, которой теперь нет под этим именем. Заклеено. Но штемпеля нет. Значит, до ящика не доехало. Внутри четыре листа в клетку, исписаны с двух сторон. Почерк ровный сначала, к концу заваливается вправо, торопится. «Здравствуй, Коля». Дальше — про сад, про то, что яблоня, которую он сажал, наконец родила, мелкие, кислые, но свои. Про соседку. Про то, что она простила. Вот это слово — «простила» — обведено дважды, будто проверяла, держится ли. Я раскладываю то, что было в коробке рядом с письмом, потому что вещи договаривают: — квитанция на телеграмму, тот же год, та же осень; — открытка с траурной каймой, чужой рукой, короткая; — расписание поездов, сложенное вчетверо, протёртое на сгибах. Телеграмма пришла раньше, чем письмо доехало. Вот почему оно не доехало. Отправлять стало некуда — Коля уже два дня как. Она не выбросила. Заклеенное так и держала. Я думаю, заклеивала ещё до телеграммы, вечером, с маркой, всё честь по чести, собиралась утром отнести. А утром принесли открытку с каймой. Марка непогашенная. Сорок с лишним лет пролежала годной к употреблению, синяя птица, готовая лететь. Я не стал вскрывать дальше, чем оно вскрылось само — клей по краю отошёл, я только заглянул. Положил обратно третьим сверху. Коробку от ботинок оставил себе. На крышке её карандашом: размер 37, и ниже, другой пастой, «не то».