Шесть двадцать. Роса ещё держится на сетке ворот. Кто-то бросил в воду камень, и круги пошли к берегу. Пацан лет семи ищет второй, поменьше, ровный. Находит. Мокрый песок липнет к пальцам. Он трёт руку о штаны, но песок остаётся. — Дед, смотри. Камень уходит сразу, без прыжков. Вода глотает его и снова становится гладкой. Пацан говорит: не считается. Ищет другой. Здесь под ивой их много, и все не те. Рыба ударила хвостом у той стороны, и он бежит туда, а роса на траве холодная, и кеды сразу тёмные до шнурков. Он лезет в воду по колено. Дно скользкое. Он поднимает со дна что-то белое — ракушку — и кладёт в карман к остальным. Старик сидит на перевёрнутом ведре. Смотрит, как расходятся круги. Три года назад тут был мостик, доски, теперь их нет, растащили. Он думает, что надо было сказать про мостик, и не говорит. Внук стоит в воде и держит ракушку на свету. — Вылезай, простудишься. Мальчик не слышит. Старик достаёт папиросу, не закуривает. Прикидывает: до дороги минут двадцать, автобус в восемь. Успеют. Роса сойдёт к девяти. Вода у берега рябит от ветра, а дальше, к середине, стоит ровно. Он смотрит на кеды внука, тёмные до самых шнурков, и думает, во что их переобуть.