…нет, ключи-то я как раз помню, ключи лежали под ковриком, это телефон я путаю. Стоял он в прихожей или уже в комнате? Шнур был длинный, метра четыре, мама уносила аппарат на кухню и закрывала дверь, и шнур оставался зажатым, дверь до конца не сходилась. Значит, в прихожей. Хотя какая теперь разница. Я приехала продавать. Риелтор сказал — к двум, я пришла в двенадцать, сама не знаю зачем. Обои другие. Те, что жили после нас, переклеили всё, даже розетки перенесли. Только на косяке кухонной двери осталась вмятина, на уровне колена примерно. От шнура. Одиннадцать лет его зажимали этой дверью, каждое воскресенье, в восемь вечера по Москве, у него там было три часа ночи. Он звонил из Находки. Потом из какого-то порта, название которого мама записывала на обороте квитанций, и они все лежали в коробке от печенья. Потом звонил реже. Я сидела в комнате и слышала через стену не слова, а паузы — мама подолгу молчала в трубку, и он, видимо, тоже молчал, и это стоило денег, межгород, поминутно. Они платили за то, чтобы помолчать вдвоём. В то воскресенье телефон не зазвонил. Мама всё равно унесла его на кухню и закрыла дверь. Просидела там до десяти. Я помню, как шнур лежал поперёк коридора, и я через него перешагивала, когда шла чистить зубы. Потом она ещё месяца два так делала. Или три. Риелтор опаздывал. Я потрогала вмятину — краска в ней другая, старая, светло-зелёная, её не закрасили, просто не заметили. Розетка телефонная тоже на месте, под самым плинтусом, в ней заглушка. Я зачем-то присела и