Почему кастрюля? Из всего, что могло всплыть, — эмалированная кастрюля с отбитым краем, которую он хлопнул о стол тогда, в марте, и сказал: «Ты вообще ничего не умеешь довести до конца». Двенадцать лет прошло. Кастрюлю давно выкинули. Сидим на кухне. Он режет хлеб. Медленно, потому что рука уже не та. Спрашивает: «Тебе с корочкой?» С корочкой. И вот что странно. Я ведь ждала этого момента. Репетировала. Ну не то чтобы речь — скорее позу, взгляд, паузу, после которой он поймёт. А он режет хлеб и не понимает, что сейчас происходит что-то важное. Может, ничего и не происходит? Может, это я себе придумала событие, а на самом деле человек просто режет хлеб? Крошки. Он смахивает их ладонью в другую ладонь. Всегда так делал. Что вообще значит — простить? Если я ему не скажу, он не узнает. Если не узнает — считается? Или прощение это не для него, а для меня, и тогда зачем я вообще ему нужна в этой сцене? Мог бы и без него. В троллейбусе, например. Нет, нужен. Нужны эти его руки, нож, хлеб. Нужно, чтобы он не знал. Смешно: обида двенадцать лет была моей. А теперь, кажется, никому не принадлежит. Лежит на столе между солонкой и хлебом, и никто её не берёт. — Чай будешь? — Буду. Он ставит чайник. Я смотрю, как он ищет спички, хотя плита давно электрическая.