Она разогревала суп, а я делал вид, что читаю. Три минуты сорок секунд — я засёк, сам не знаю зачем, просто рука потянулась к таймеру на телефоне, будто это могло что-то изменить в результате. Ложка звякнула о край тарелки. Один раз, потом ещё, потом уже без счёта. Я слышал, как она садится напротив, как выдвигает стул — коротко, без скрипа, она давно научилась выдвигать его без скрипа, — и не поднимал глаз от строчки, которую перечитывал в шестой раз. Раньше в такие моменты я бы полез с вопросом. «Что случилось» — открытый порт, ждёшь ответа на любой протокол. Теперь просто передвинул хлебницу ближе к её тарелке. Придвинул на сантиметров десять, не больше. Суп у неё стыл. Она мешала его ложкой, не поднося ко рту, — так помешивают, когда важен процесс, а не результат. За окном сосед заводил машину, три раза подряд, и с третьего раза завёл. Я всё ждал, что она скажет хоть слово про звонок с утра, про то, что трубку взяла в другой комнате и вернулась с лицом человека, у которого только что закрыли вкладку. Не сказала. Мы доели. Она унесла обе тарелки, хотя я ещё не закончил — оставалось на два глотка. Сложила их в раковину аккуратно, одну на другую, будто боялась звука. Тогда я встал и вытер стол, хотя вытирать было нечего.