Нет, я вообще-то за книгой шёл не за этим. За рецептом — там, где заложено газетой, у бабки был какой-то её фирменный хворост, и я всю жизнь думал, что запишу когда-нибудь. Ну и полез. Книга разбухла от сырости, страницы слиплись, пахнет подвалом и чужой старостью. И вот пока я их разлеплял, из середины что-то выпало. Не рецепт. Тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо, на сгибах уже прозрачный. Чернила синие, выцвели до цвета вен. Почерк торопливый, женский. «Валя, если ты это читаешь — значит, всё-таки не выбросил. Я так и знала. Позвони маме, она тебя простила ещё в марте, просто гордая». И дата. Шестьдесят восьмой. Я сижу на полу в прихожей. За стеной сосед сверлит, как всегда по субботам, будто в мире осталось одно нерешённое дело — эта его полка. Валя не позвонил. Иначе зачем бы записка тут лежала, зажатая где-то на «Тихом Доне», который явно никто не дочитал. Или позвонил. Откуда мне знать. Может, мама умерла в апреле, и весь этот март с прощением уже никого не спасал. Я хотел выкинуть. Рука сама потянулась к ведру. Потом вложил обратно, туда же, между теми же страницами, будто это что-то меняет. Рецепт хвороста я так и не нашёл.