Скребу дно кастрюли. Молоко пригорело ещё вчера, а взялась я только сейчас. Вода еле тёплая, руки красные. Кухня узкая, два шага от плиты до стола. Клеёнка в мелкую вишню, протёртая до белой сетки там, где локти. Плита газовая, четыре конфорки, три работают. Над ней полка, на полке банки: гречка, пшено, сахар, соль крупная — и одна без надписи, с чем-то тёмным, к ней не притрагивались лет пятнадцать. Половник висит на гвозде, ручка обмотана синей изолентой. Окно во двор, свет с утра серый, к обеду желтеет и ложится на подоконник косой полосой. На подоконнике, между луковицей в банке и жестянкой из-под леденцов, — маска для подводного плавания. Резина синяя, задубела. Стекло в разводах. Ремешок застёгнут на самое узкое. Море отсюда тысяча двести километров. Никто в этом доме не плавал даже в реке. Бабушка входила в воду по колено и стояла, держась за подол. Дальше стол, две табуретки, третья на балконе, под рассадой. В углу ведро с картошкой, сверху газета. Пахнет горелым и ещё кисловатым — тесто подходит под полотенцем на батарее, я его поставила в семь. Домываю кастрюлю, ставлю на бок сушиться. Беру маску, чтобы протереть под ней подоконник. Внутри, у переносицы, песок. Сухой, крупный, светлый. Высыпаю на ладонь.