Здравствуй, Марта Кузьминична. Пишу тебе с чердака. Ты, наверное, забыла, что он у нас есть — ты и была тут всего раз, когда я тебя затащил показать банки с гвоздями, а ты сказала, что гвозди тоже устают, и ушла вниз пить чай. Я про эти гвозди потом двадцать лет думал. Тут всё по-прежнему, только пыль стала другая. Раньше она была серая, а теперь — с блеском, потому что мама разбила зеркало и мелкие осколки, видимо, разошлись по всему дому. Я хожу и подсвечиваю фонариком, и чердак немножко сверкает. Как будто он себе что-то придумал. Твоя скамейка стоит. Знаешь, я долго думал, почему она пахнет тобой — не духами, а вот именно тобой, немного хлебом, немного йодом. Оказалось, ты под сиденье засунула платок. Он там до сих пор. Я его не трогаю, пусть. Я, честно говоря, не знаю, куда это письмо. Мне сказали адрес, но там теперь другой человек, у него собака и он вешает на дверь табличку с надписью «Не звонить, я сплю». Мне нравится этот человек. Но ему не надо про гвозди. Спрашивал у чердака, где ты. Он молчит. Он вообще неразговорчивый, только скрипит, когда думает. Может, ты уже всё знаешь и без письма. Может, ты и есть эта пыль с блеском, ходишь тут, а я топаю фонариком и мешаю. Ладно. Я тут, если что. Третья балка от окна, на ней твоя зарубка ножом — «М. К., 62». Я её обвёл карандашом, чтобы не стёрлась.