Здравствуй, Коля. Я всё откладывал. Не потому что не думал — думал часто, но всегда как-то мимоходом: включаю чайник, и вдруг ты. Двадцать два года прошло, если считать от той весны. Считать я умею. Отправить письмо — нет. У нас тут ничего особенного. Крыша течёт над верандой, я который год собираюсь позвать кровельщика и который год залезаю сам. Валя говорит, что я упрямый. Она права, но ей об этом знать необязательно. Помнишь, ты меня учил ставить сети? Я тогда всё делал наспех и злился, что не выходит. Ты стоял рядом, молчал. Я думал, ты злишься тоже. Только сейчас понимаю, что ты просто ждал, пока я сам догадаюсь. Это было милосердие, а я принял его за холодность. Мне бы тогда чуть меньше гордости. Много чего было потом. Не буду перечислять — это скучно и в письме не помещается. Скажу только, что я долго был уверен в своей правоте насчёт того нашего разговора. Лет пятнадцать был уверен. А потом как-то перестал. Не то чтобы понял, что был неправ. Просто перестало быть важно, кто прав. Знаешь, что странно? Я не помню, из-за чего мы поругались. Помню комнату, помню, что стоял у окна и что за окном шёл снег в апреле. А причину — нет. Стёрлась. Приезжай, если сможешь. Или напиши. Или ничего не делай, я пойму. У меня на подоконнике до сих пор стоит та жестянка, в которой ты держал крючки. Я в ней теперь храню шурупы.