Тёткин дом стоял пустой три года, пока не решили продавать. Меня позвали разобрать, что внутри, — у меня к чужим ящикам терпение. В коридоре ещё держался запах. Керосинка, которой давно нет, потом яблоки, потом сырость, въевшаяся после того лета. Того самого — когда вода поднялась до второй ступеньки крыльца и стояла неделю. С тех пор нижние обои идут волной, и если провести ладонью, находишь, где была граница. Что осталось: — часы, которые остановили руками, а не сами; — в буфете три рюмки из шести, остальные, видно, побили и не признались; — на притолоке карандашные чёрточки с именами, и одно зачёркнуто — спрашивать уже некого; — радио, настроенное на волну, которой нет в эфире. Про воду в доме не говорили. Но она осталась в каждой вещи, которую тогда подняли повыше и забыли опустить обратно. Швейная машинка так и стоит на комоде. Валенки — на шкафу, хотя зима давно прошла, и не одна. Я открыл окно проветрить. Запах не ушёл — перемешался с улицей и стал гуще. Соседка через забор сказала: тут хорошо жили, шумно. И всё, больше ничего не прибавила. Я записал размеры, закрыл дверь. Ключ был тёплый — я держал его в кулаке всё это время и забыл, что держу.