Он сказал, что на работе аврал, что вернётся к девяти, может позже, и я сказала хорошо, и положила трубку, и ещё минуту держала телефон в руке, тёплый от уха, и думала про то, что аврала не бывает по средам, авралы — это конец месяца, отчёты, а сейчас середина, и я это знаю, потому что сама двенадцать лет проработала в той же конторе, прежде чем ушла, прежде чем мы вообще, прежде чем всё. Соврал он плохо. Он всегда врёт плохо, и это, наверное, единственное, за что я его ещё держу — что он не умеет, что у него голос делается выше на полтона, и он начинает говорить быстрее, проглатывая «р». Зачем. Я сидела на кухне и чистила картошку, которую никто не будет есть, потому что я не голодна, а он поест где-то там, и нож шёл криво, снимал слишком толсто, и я думала: может, он просто не хочет домой. Может, дома я. Может, я стала тем, от чего врут, чтобы не приезжать. А может, он кого-то встретил. Я даже представила её — глупо, без лица, просто что она смеётся над его шутками, которые я уже выучила наизусть, и поэтому не смеюсь. Картошка лежала в миске белая, голая, в мутной воде. Я не стала перезванивать. Не стала писать. Я знала, что если спрошу прямо, он соврёт ещё раз, лучше, аккуратнее, подготовится, и тогда я уже не пойму, и мне нужно было, чтобы он врал вот так — неумело, чтобы оставалась щель. Он пришёл в десять. От него пахло метро и чужим подъездом. Сказал — устал страшно. Я сказала — картошка на плите, разогрей.