— Ты чего застыл, идём. Это она мне, через плечо, не оборачиваясь толком, я стою у железной калитки и в ладони у меня уже вспотела горсть смородины, тёплая, лопнувшая, я её собрал у соседского забора и теперь не знаю, куда деть, потому что руки красные и она заметит, а если заметит, начнётся долгий разговор про чужое и своё, а мне восемь и в августе чужого не бывает. Бабушка идёт впереди в синем халате, спина у неё как стена, и я знаю, что она сейчас откроет калитку и заскрипит, и в этом скрипе весь наш двор — колодец, поленница, кот на поленнице, — и я побегу. Смородину съем на бегу. Всё. А теперь я стою у той же калитки, и мне семьдесят четыре, и калитки нет, вместо неё профлист, и я приехал зачем-то, сам не понимаю зачем, ключей нет, документов нет, дом продали в девяносто восьмом, я подписывал. Мне сказали тогда — подпиши и не думай. Я и не думал сорок лет, а сегодня приехал на автобусе, два часа, с пересадкой в Кинешме, и стою. Она тогда обернулась. Вот в чём дело. Я всю жизнь помнил, что не обернулась, что шла себе спиной, а она обернулась и сказала что-то, и я не расслышал, потому что жевал. И я вот пытаюсь сейчас — стою и пытаюсь — вытащить это из головы, как занозу, что она сказала. Может, про смородину. Может, что руки мыть. А может, то самое, что говорят один раз, когда ребёнок стоит с полными ладонями и не слышит. Профлист серый. Внизу вмятина, кто-то бил ногой.