— Не садись на этот, он шатается, — сказала Нина зятю, и зять сел на другой. А на меня поставили таз с яблоками. Так и стою у окна который год. Левая задняя ножка короче, под неё подкладывают сложенную картонку от коробки с макаронами, картонка к ноябрю расплющивается, тогда кладут новую. Отсюда видно плиту и половину стола. Нину видно по пояс: фартук, руки, локти в муке. Она чистит яблоки на шарлотку и кожуру не выбрасывает, складывает в банку, потом зальёт кипятком. Нож у неё короткий, сточенный, с синей изолентой на ручке. Зять предлагал купить нормальный. Она сказала «угу». Свет сейчас боковой, четыре часа, сентябрь. Он доходит до дверцы духовки и на ней видно все отпечатки пальцев, мелкие — это внучкины, пониже. Внучка приходит, когда пахнет. Встаёт на меня коленками, таз Нина переставляет на подоконник, молча, не глядя, одной рукой. Я качаюсь. Внучка держится за край стола и смотрит, как бабушка льёт тесто в форму. Тесто льётся долго. Форма старая, чугунная, с отколотым краем, в ней ещё Нинина мать пекла, я это помню, я тогда стоял у другой стены и не шатался. — Ба, а сахар? — Уже. — А корицу? — Дед не любил. Деда нет шестой год, а корицу так и не кладут. Баночка стоит на полке нераспечатанная, её зять привёз. Дверца духовки хлопает. Внучка слезает, и я ещё немного качаюсь сам, уже пустой. Потом перестаю. Нина вытирает стол тряпкой, доходит до моего края, останавливается, поправляет ногой картонку. Через сорок минут достанут. Мне отрежут — ну то есть на меня поставят тарелку, с отколотого края, где корочка потемнее.