В августе, лет пять назад, я жила у тётки в деревне и каждый вечер писала сарай. Тётка звала есть, я не шла. Сарай ждать не умел: свет падал ниже, ниже, и ржавая крыша за десять минут меняла масть — из кирпича в сажу, дальше в синь. Я не успевала. Кисть в белилах, кисть в умбре, третья кисть уже лишняя. Стена — известь, серая, с зеленью там, где сырей. Брёвна над известью — жёлтые, в трещинах, и в каждую трещину набился синий вечер. Тень липы ела стену справа, ела, и к девяти съедала всю. Я знала рецепт: белила, чуть сажи, крупица краплака — выйдет та самая известь, тёплая, с румянцем внутри. Взяла. Вышла грязь. Всякий раз грязь. Тётка вынесла мне хлеб и села на ступеньку, жевала сама. В такие минуты у неё щёки медней сарая, и я втихаря писала их у самых краёв листа, где сарай уже не влезал. Тётка думала — я всё сарай мажу. Те листы пять лет валялись за печью. Нынче нашла. Сарай так себе, грязь и есть. А щека на краю — медь, живая, и тень липы легла ей на виске, тёплая, серая, та самая известь, какая мне не давалась.