Меня зовут тем, кто под кроватью. Не спорю, я там. Но послушайте. Дети думают, я их караулю. Что я весь день лежу и точу зубы. А я просто живу. У меня там, между пыльных тапок и закатившегося мячика, целое хозяйство. Я собираю всё, что вы роняете в темноте и не находите утром. Заколку. Пуговицу от пижамы. Один носок — да, носки беру я, признаю, это единственное, в чём меня правда стоит винить. Когда ребёнок свешивает руку с края кровати, все думают — сейчас схвачу. А я её грею. У детей зимой холодные пальцы, вы заметили? Я дышу на них тихонько, чтобы не разбудить. Скрип в полу ночью. Это не я подкрадываюсь. Это дом устраивается поудобнее, кряхтит, как старик в кресле, а на меня валят. Один раз мальчик не выдержал, свесился весь, заглянул вниз. Прямо в темноту. Я замер. Думал — закричит, прибежит мать, включат свет, и всё. И меня выметут веником вместе с пылью. А он сказал: «Ты тут живёшь?» Я ничего не ответил. Не умею я разговаривать, у меня и рта-то толком нет. Он подумал и спустил мне второй носок. Тот, который я не успел утащить. Положил рядом и сказал: «Чтоб пара была». Теперь он вырос. Кровать стоит у других стен, в другом городе. А я всё там же. Сторожу его старый мячик. Вдруг вернётся.