Третий час. Я на посту, лампа гудит, и я улыбаюсь Вере Павловне из седьмой, которая опять не спит и пришла поговорить. Все говорят: у тебя терпение святое. Слушаю про её сына. Киваю. А думаю я вот что. Думаю, что до конца смены четыре часа. Что чай остыл ещё на слове «невестка». Что если сказать «идите спать», ничего страшного не случится — но я не скажу. Не потому что добрый. Просто отказать — это дольше. Надо объяснять, выдерживать паузу, смотреть, как у человека меняется лицо. Согласиться быстрее. Кто-то в детстве посчитал это добротой, и понеслось. Днём я бы, наверное, злился. Ночью злость не держится, растворяется где-то между вторым часом и четвёртым. Остаётся усталое любопытство: сколько она ещё простоит в дверях? Стоит. Халат, тапки с помпонами. Один помпон оторван. Иногда хочется, чтобы кто-нибудь сказал: да ладно тебе, я же вижу. Никто не говорит. Ночью особенно — ночью я тут единственный, кто не спит, значит, на мне всё и держится. Улыбка при этом сама. Мышцы выучили, я уже не участвую. Самое смешное, что Вере Павловне я вообще-то рад. Вот это никто бы не угадал. Раздражение и радость лежат рядом и не мешают друг другу, ночью на это хватает места. Она наконец уходит. Шарканье по коридору, дверь, тихо. Я допиваю холодный чай. В доме напротив горит одна кухня, четвёртый этаж. Тоже кто-то сидит. Может, тоже добрый.