Стакан с водой на тумбочке — вот что она заметила первым. Он его принёс. Стоит, запотел, никто не пьёт. — Ты опять не спишь. — Я не сплю, потому что ты дышишь как паровоз. — Я дышу как паровоз, потому что нос заложен, потому что ты открыла окно. — Окно я открыла, потому что нечем дышать. Пауза. Занавес не падает, но что-то в комнате поскрипывает, как задник в театре районного масштаба. Она лежит на спине и играет спокойствие. Он лежит на боку и играет терпение. Оба играют плохо, но публики нет, так что сойдёт. — Мне холодно, — говорит он. И это правда. У него ноги как у покойника с ноября по апрель, врач разводил руками. — Мне душно, — говорит она. И это тоже правда. У неё в закрытой комнате начинает колотиться сердце, и она никому об этом не рассказывала, кроме него, один раз, на кухне, шёпотом. Вот и весь конфликт. Никто не гад. Никто не выиграет. Драматург, если бы он был, застрелился бы от такого материала: два правых человека под одним одеялом и окно, которое или открыто, или нет. Она встаёт. Идёт к окну. Закрывает наполовину — щёлкает ручкой в то среднее положение, при котором дует, но не сквозит. Компромисс, конечно, никого не устраивает. На то он и компромисс. Возвращается. Ложится. Он кладёт ей на живот свою ледяную ступню — не назло, просто так теплее. Она вздрагивает и не убирает. Стакан так и стоит.