Двадцать три минуты четвёртого. Сосед сверху уронил что-то тяжёлое, и я проснулся, а свет не зажёг. Здесь никогда не зажигаю. Рука сама идёт налево, к выключателю, которого тут нет, он справа, за косяком, и я каждый раз ударяюсь костяшками о стену. Лежу. Внизу под окном проезжает мопед, звук другой, тоньше, чем те, что ездили под нашим окном на Юго-Западной. Там были «Явы» и грузовики. Здесь скутеры и очень громкие птицы в четыре утра. Пахнет из вентиляции соседской кухней. Что-то жарили с тмином. Дома пахло бы гречкой с луком, а ещё сырым подъездом. Я подъездов здесь ни разу не нюхал, тут подъездов нет, тут лестница снаружи, и дождь на неё падает прямо. Простыня под ладонью грубее нашей. Я купил её в первый месяц, не глядя, потому что не понимал цен, и до сих пор не сменил. Она хорошая. Просто чужая. Ткань, которую не стирала мама. Встал за водой. Пол холодный, плитка, а не паркет, ноги это знают раньше головы. Пять шагов до кухни, шестой в стол. Кран шипит по-другому. Вода тут мягче, мылится сильнее, я заметил это в первую неделю и всё ещё замечаю. Пью из кружки, которую нашёл наощупь, и не знаю, какая она. Может, та, с отбитой ручкой. Может, та, которую мне подарила соседка снизу, когда я болел. Я допиваю. Кружку ставлю в раковину. Иду назад, считая шаги, четыре, пять, и на шестом всё-таки стол.