— Возьми что хочешь, остальное на помойку. Сестра сказала это в дверях, не разуваясь. Постояла и ушла вниз, к машине. В комнате было светло — слишком светло, потому что шторы уже сняли, и январь лежал на полу большими белыми плитами. Пыль в этом свете стояла столбом и не оседала. Первое, что я взял, — ножницы. Портновские, тяжёлые, с чёрными кольцами, вороненые у сгиба. На лезвиях у самого шарнира — жирная синеватая плёнка, машинное масло. Она их точила. Кто вообще сейчас точит ножницы. Потом чашка. Белая, с отбитым краем изнутри, скол коричневый по кромке — от чая, годами. Не парадная, из серванта, а та, что жила у раковины. У неё донце в мелкую сетку трещинок, и если налить кипяток, сетка на секунду темнеет. Третье лежало в тумбочке под телефонными счетами: пластиковая коробочка от диафильмов, а внутри — пуговицы. Много. Перламутровые, костяные, одна железная от шинели. Ни одна ни к чему уже не подходила. Она их всё равно срезала, перед тем как выбросить вещь. Свет к четырём стал жёлтым и косым, дошёл до подоконника и остановился. Я сидел на голом матрасе с этой коробкой на коленях и перебирал пуговицы, ссыпал из ладони в ладонь. Звук был как мелкий дождь по жести. Внизу два раза посигналила машина.