…и всё-таки я вернулся к нему. Стоит у окна, третий за жизнь, спинка расшаталась, но я не выбрасываю — привык. Знаешь, что я подумал вчера? Что он-то помнит больше моего. Помнит, как на нём сидела мать и чистила картошку. Мне было девять, я подглядывал из-за косяка, потому что она плакала, а я не знал, из-за чего, и до сих пор не знаю, и уже не спрошу. Помнит, как я на него влезал вешать гардину. Как под ним ночевала собака — та, старая, с бельмом. Как на него складывали чужие пальто, когда приходили гости, и однажды в кармане одного пальто зазвонило, и все замолчали, потому что тогда это было в диковинку. Он видел мою свадьбу и не видел развода: развод происходил не дома, а в казённом коридоре, на других стульях, привинченных к полу. Я ведь чинил его дважды. Первый раз кое-как, гвоздями, испортил ножку. Второй — уже с умом, шкантом и клеем, и то потому, что дед показал, как надо, а показал он мне это лет за двадцать до того, и я двадцать лет носил в себе то знание без применения. Так бывает. Тебе объясняют, ты киваешь, забываешь, а потом руки вспоминают сами. Он не говорит ничего. Он не философ. Он просто стоит и держит на себе то, что на него положили: сегодня — сложенное одеяло и книжку, которую я никак не дочитаю. Сядь на него, если придёшь. Он ещё держит. Только не откидывайся назад — левая ножка короче на два миллиметра, я так и не подстрогал.