Дежурство с двух до восьми. В три ничего не происходит — это самый честный час. Окно напротив горит с полуночи. Кто-то не спит и там, на седьмом, и это единственное, что делает три часа сносными. Она встаёт, наливает чай, не потому что хочет пить. Стол. Бумаги, которые не читаются два часа подряд, потому что глаза скользят по строчкам, а смысл не задерживается. Она откладывает ручку. Смотрит в стену за монитором, где раньше висел календарь, а теперь просто светлый прямоугольник. Телефон лежит экраном вниз. Она его не переворачивает. В коридоре — шаги охранника, размеренные, туда и обратно, туда и обратно. Потом тишина минут на десять. Потом снова. Она берёт кружку двумя руками, хотя чай давно остыл. Не пьёт. Просто держит. За окном во дворе шевелится ветка — ветра нет, значит кошка. Или ветра нет, и это просто ветка сама по себе, дом стоит старый, всё в нём немного двигается по ночам. В пять она достаёт из ящика фотографию — не смотрит на неё, кладёт рядом с бумагами лицом вниз, как телефон. В шесть светает быстро, будто кто-то щёлкнул рубильником. Окно напротив гаснет. Она убирает бумаги в папку, не дочитав. Кружку — в раковину, не помыв. Фотографию оставляет на столе. Уходя, тушит настольную лампу, хотя за окном уже совсем светло, и лампа давно никому не нужна.