Складной ножик она носила в кармане халата, и я долго не могла понять зачем, ведь резать ей было уже нечего, руки не держали даже ложку, а ножик был — открывала его, закрывала, открывала, и это цоканье я слышала из кухни, из ванной, отовсюду, и однажды спросила, а она сказала, отец подарил, когда мне было девять, чтобы яблоки чистить в дороге, мы ехали куда-то, я даже не помню куда, и всё. Больше ничего не сказала. Ножик теперь у меня в ящике с документами, я его не открываю. Была ещё расчёска, дешёвая, синяя, с выломанными двумя зубьями посередине, и в ней волосы — я не смогла их выбросить, вы понимаете, я держала эту расчёску и думала, вот это последнее, что от неё осталось живого, вот эти три седых волоска, и стояла над мусорным ведром минут двадцать, наверное, и не выбросила, положила обратно. Дура. Знаю. А третье это блокнот, но не дневник, я надеялась что дневник, я так надеялась, открыла а там списки. Купить хлеб. Позвонить Люде. Таблетки давление. Люда это кто, я не знаю никакой Люды, и вот это меня добило почему-то сильнее всего, что была какая-то Люда, целая жизнь с людьми которых я не знаю, разговоры телефонные пока я на работе, чай с этой Людой может быть, а я даже. Мы толком не говорили последние годы. Я всё думала успеется. Приеду на выходных и поговорим, по-настоящему, спрошу про отца, про ножик, про то куда они ехали тогда с яблоками. Списки я читаю иногда. Как будто она ещё что-то мне поручила. Купить хлеб. Хорошо, мам. Куплю.