Утром кофе получился с первого раза, не сбежал, и я стояла у плиты и думала — ну вот, хороший знак, а внутри что-то уже подрагивало, тонко так, как провод под током, который ещё не искрит. Автобус пришёл сразу. Начальница похвалила отчёт, тот самый, который я делала вполсилы, и от этой похвалы стало не тепло, а как-то мимо, она говорила, а я смотрела на её серьги и считала, сколько раз она моргнёт, пока договорит. Всё шло правильно. Вот в чём дело. Всё шло слишком правильно. Позвонила мама и ни разу не спросила про то, про что всегда спрашивает. Мы поговорили десять минут о её рассаде, и я положила трубку и сидела с телефоном в руке ещё минут пять, потому что чего-то не хватало, какой-то привычной занозы, и без занозы палец не знал, куда себя деть. Может, в этом всё — я так давно живу в ожидании плохого, что хороший день читается телом как засада. Как тихо в квартире, когда ребёнок слишком долго не шумит. Вечером шла домой, солнце лежало на асфальте длинными полосами, встретила соседку, она улыбнулась, собака её меня не облаяла, впервые за три года не облаяла, и я поднялась к себе и заплакала. Недолго. Без повода. Просто стояла в коридоре, не сняв кроссовки, и плакала, и одновременно прислушивалась — не к себе, а куда-то за стену, за окно, дальше, туда, где, мне казалось, уже что-то случилось, уже произошло, просто новость ещё едет ко мне, медленно, как посылка из другого города. Потом высморкалась. Поставила чайник. Чайник закипел ровно тогда, когда я достала чашку.