Роюсь в коробке из-под ботинок, ищу зарядку, которой там нет. Нахожу вместо неё катушку синих ниток и два билета в кинотеатр «Луч». Всё, зарядки нет. Но я уже сижу на полу. У бабушки в доме была веранда, и вход на неё — через кухню, мимо холодильника «Бирюса», который щёлкал. Веранда стеклянная, рамы крашены белым, краска на подоконнике шла пузырями, и я их продавливал ногтем. Под пузырями — сухая труха. Что там стояло: алюминиевый таз с трещиной по борту, в него складывали яблоки; керосинка, которой не пользовались лет тридцать, но не выбрасывали; стопка «Роман-газеты», перевязанная бечёвкой, верхний номер выгорел до серого; жестянка из-под монпансье, в ней — пуговицы, штук двести, и одна была обтянута тканью в горошек; удочка без лески. Летом там держалось тепло дольше, чем в доме. Стёкла собирали солнце, и к четырём часам на веранде становилось душно, пахло нагретой пылью и немного — яблоками, которые начинали портиться в тазу. Я лежал на раскладушке, брезент провисал подо мной. Слушал, как в саду кто-то стучит по железу. Долго, мерно. Так и не узнал кто. Бабушка иногда заходила, спрашивала, не хочу ли я есть, я говорил «нет», и она уходила. Разговоров не было. Мне десять, читать неохота, вставать неохота. Веранду разобрали в две тысячи третьем, когда дом продали. Пуговицы я забрал. Жестянка до сих пор у меня, в ней теперь шурупы и один ключ от чего-то. Пуговица в горошек тоже там, я её недавно видел, когда искал шуруп подходящего диаметра.