А что я вообще помню про тот дом? Запах, кажется. Больше ничего толком. И то не уверен, что не придумал. У бабушки в Кимрах была веранда, застеклённая как попало: одни стёкла мутные, другие с трещиной, заклеенной бумажной полосой. Летом там стоял диван с пружиной, которая упиралась в бок. Я ложился на этот диван после обеда, потому что так было положено, и не спал. Слушал. Было слышно, как за стеной бабушка перебирает крупу. Крупа сыпалась на газету, и это был единственный звук на весь дом. Иногда муха. Иногда кто-то проходил мимо забора и говорил: «Здравствуйте, Анна Петровна». А она отвечала уже из-за стены, не выходя. Значит, знали друг друга давно. Мне было девять. Я ничего не умел и ничего не был должен. Вот это, наверное, и было спокойствие, хотя тогда я бы такого слова не сказал. Просто лежишь, пружина в боку, стекло над головой в трещине, и день никуда не торопится. Потом я вырос, стал учить детей, и много лет думал, что покой надо заслужить. Сделать всё, закрыть тетради, тогда можно. Оказалось, нет. Он сам приходит, когда его никто не ждёт, и уходит, если начать за ним присматривать. Веранду разобрали году в девяносто восьмом. Диван, говорят, кому-то отдали. Пружину я до сих пор чувствую, если лечь на правый бок.