Полдень в опенспейсе, и он молчит. Коллега напротив, Игорь из отдела закупок, что-то говорит про квартальный отчёт — уже пять минут. Он кивает. Кивок в нужном месте. Ещё один. Игорь доволен, ему кажется, что диалог состоялся. Телефон лежит экраном вниз. Это важно — экраном вниз, а не просто рядом. Он два часа назад написал матери «перезвоню вечером» и с тех пор не смотрел на этот телефон вообще, как будто он раскалённый. Кофемашина булькает в углу. Он встаёт, наливает, возвращается — и всё это без единого слова, хотя рядом трое, и один из них здоровается. Он поднимает руку. Не машет — просто поднимает, как поднимают шлагбаум. В обед все идут в столовую. Он остаётся. Достаёт бутерброд из ящика стола, заворачивает обратно, кладёт назад. В четыре звонит начальник — по громкой, потому что руки заняты. «Ты чего сегодня как в воду опущенный?» Пауза длится дольше, чем должна. Потом: «Нормально всё». Голос ровный, слишком ровный для человека, у которого всё нормально. В шесть он выключает монитор. На экране блокировки — фотография: он, мать, дача, три года назад. Он смотрит на неё секунды три. Обычно проходит мимо, не глядя. Уборщица заходит в семь, когда в кабинете уже темно, кроме одной лампы. Он всё ещё сидит. Она спрашивает, всё ли в порядке, можно ли начинать пылесосить. Он молчит. Потом кивает — можно.