Отца хоронили в апреле, а разбирать его комнату сели только в июле. Мать всё оттягивала, говорила — жарко, потом, успеется. В тумбочке лежали часы, которые он не носил. Механические, с ремешком из потрескавшейся кожи. Я помню, ему подарили их на юбилей на заводе, и он сказал: тяжёлые, руку оттягивают. И убрал. Так и лежали двадцать лет, я их завёл — идут. Ещё нашли пачку сигарет. Он бросил курить в две тысячи третьем, я это точно помню, потому что тогда болел дед. А пачка — свежая почти, из последних лет. Значит, покупал. Значит, стоял где-то на балконе и курил, пока никто не видит, и никому не сказал. Мне вот интересно теперь про это больше, чем про всё остальное. И тетрадка. Не дневник, боже упаси, он бы умер во второй раз от такого слова. Просто расчёты. Сколько заплатить за свет, когда менять зимнюю резину, телефон какого-то Валеры-сварщика. На последней странице — список продуктов. Хлеб, кефир, лампочки, батарейки. Он собирался в магазин. Мать сказала: выкинь эту макулатуру. Я сказал — ага. И положил в свою сумку, пока она не видела.