14:40, суббота. Пришёл раньше, чем договорились, взял столик у окна, потому что там всегда светлее — и вот это, наверное, была ошибка. Она пришла в 14:52. Села напротив. Скатерть белая, дешёвая, синтетическая, и свет от окна отражался в ней снизу вверх, подсвечивая нам подбородки, — некрасиво, ровно, как в морге. Между нами: солонка, перечница, салфетница из нержавейки с вмятиной на боку. Такой узкий проход посередине, свободный. Я туда не клал ничего. Принесли еду. Она заказала суп. Я — не помню что. Дальше было вот что. Её ложка входила в тарелку от себя, к дальнему краю, и выходила чистая — так учат, я знаю, кто её учил. Моя вилка стучала. Я слышал, как она стучит, и не мог перестать. За её плечом стена была тёплого цвета, охристая, и на этой стене её профиль читался мягко. За моим плечом, я знаю, окно. Значит, я для неё был силуэтом. Тёмным пятном с ложкой. Она подняла глаза один раз — коротко, на уровень моего лба, не в глаза, — и опустила. Хлеб лежал в корзинке между нами, и никто из нас не взял хлеб. Потом её рука пошла к салфетнице, и я подумал: сейчас. Но она просто вытащила салфетку, сложила её вдвое, положила на колени. Ткань хрустнула. Свет за окном сместился, полоса поехала по скатерти к её тарелке, дошла до края фарфора и остановилась там белой каёмкой. Суп она не доела.