Однажды в феврале, за гаражами. Снег там утоптанный до жёлтого льда, и посреди — чужая шапка. Одна, без хозяина. Мне четырнадцать. Место у стены, откуда всё видно. Дальше только куски. Воротник Сашкиной куртки в чужом кулаке, кулак белый в костяшках. Второй парень выше на голову, и голова эта запрокинута, рот открыт, но звука оттуда нет. Звук с другой стороны: короткий, тупой, мясной. Такой бывает, когда мокрое бельё о край ванны. Пар изо ртов. Слишком часто. Ботинок отдельно от ноги — шнурок распущен, язык набок. Этот ботинок я помню лучше лиц. Снег под ними уже не белый. Розовые разводы и окурки со вчера. Кто-то из наших — крик, тонкий, девчачий. Стыд за этот крик до сих пор мой, хотя кричал не я. Я у стены. Руки в карманах. Пальцы там в кулаках, ногти в ладони — единственное, что во мне тогда было живого. Потом тишина. И в тишине сопение, чужое, влажное. Дома отец: «Цел?» Цел. Он на кухне, локти на клеёнке, кружка. У него на костяшках старые белые рубцы, три штуки, поперёк. Раньше не замечал. Спросить — нельзя, это я понимал уже тогда, без объяснений. Клеёнка в мелкую жёлтую клетку. Прожжённая в одном месте, у самого края.