— Не трогай, я сам, — сказал Витя, когда я потянулся к выключателю. — Ты посиди. Он был мой ученик когда-то, давно, восьмой класс. Теперь у него сын, и сын этот, Витя объяснил, придумал игру: вечером в квартире гасят всё, до последней лампочки, и надо дойти до кухни. Кто дошёл — тот и молодец. Я сидел на табуретке в коридоре. Щёлкнуло. Потом ещё раз, где-то дальше, в комнате. И стало никак. Ну, я тебе скажу, вот что интересно. Первые секунды ты ещё ждёшь, что глаза привыкнут. Они не привыкают. Зато коридор оказался длиннее, чем я помнил. Я встал, пошёл, вытянув руку, и рука долго ничего не находила. Только воздух, чуть тёплый, с картошкой — Витина жена жарила на сале, я это ещё с порога учуял. Половица. Та самая, которая с прогибом. Под ногой у неё голос, низкий, как у старого человека, когда садится. — Дед, ты где? — это мальчишка, из комнаты. Голос не оттуда, откуда я думал. — Тут, — сказал я. И понял, что сам не знаю, где «тут». Ладонь наконец нашла косяк. Крашеный, шершавый по кромке, там, где краска отслоилась и никто не подклеил. Я стоял и держался за него дольше, чем нужно было. Из кухни капнуло из крана, ровно, с паузой. Холодильник вздохнул и затих. Знаешь, я ведь лет тридцать ходил по чужим квартирам, к родителям, на собрания, и всё думал, что понимаю про дом по обоям, по книжным полкам. А тут — сало, косяк с отслоившейся краской, кран, который не закрыли. Мальчишка засмеялся где-то у самого локтя. Я вздрогнул.