Меня просят провожать. Когда кто-то уезжает насовсем, звонят именно мне: ты же придёшь? Я прихожу. Стою на перроне, держу чужую сумку, киваю. Добрый Витя. Витя всех проводит. За девять лет никто не спросил, почему я сам никуда не уехал. Олю я провожал в марте. Нёс её чемодан с оторванным колесом, он чертил по асфальту серую полосу до самого вагона. Она обняла меня и сказала: ты единственный, кто не устраивает сцен. Это считалось комплиментом. Внутри я в тот момент считал её рёбра сквозь куртку и думал — вот сейчас скажу. Не сказал. Подал сумку в тамбур. Помахал. Что я думаю на самом деле. Я думаю, что доброта — это расстояние. Удобное для всех, кроме меня. Меня держат на длине вытянутой руки и называют это теплом. Я пишу письма — мне отвечают открытками, два раза в год. Я помню дни отъездов лучше, чем дни рождений. Иногда, ночью, я представляю, как однажды не приду. Поезд в 6:40, перрон пустой, человек оглядывается — а Вити нет. Мне от этой картинки хорошо. Потом стыдно. Потом опять хорошо. Завтра провожаю Лёшку, третий путь. Куплю ему в дорогу воды и тех сухарей, которые он любит. Улыбнусь. У меня это отработано до мышечной памяти — губы сами. А колесо от Олиного чемодана до сих пор лежит у меня в ящике. Отвалилось тогда у вагона. Она махнула рукой: выбрось. Лежит.