7:40. Чайник выключился сам. Она не встала. Я тоже. Хлеб вчерашний. Он режет его толсто, всегда толсто, я давно перестала говорить. Нож стучит о доску. Раз. Ещё. Крошки остаются на клеёнке, он их сметает ладонью в другую ладонь и не знает, куда деть. Кладёт обратно. За окном туман до самого забора. Дальше ничего. Собака у соседей не лает, значит, ещё рано. Масло твёрдое, из холодильника. Он давит на него ножом, хлеб рвётся. Я двигаю ему свой кусок, тот, что уже намазан. Он берёт. Не смотрит. Ест. Чай остыл, пока я думала, пить его или нет. Он поворачивает чашку ручкой к себе. Я замечаю, что у меня она тоже ручкой к себе. Тридцать лет одна и та же посуда. Синяя кайма стёрлась там, где губы. Радио он не включил. Раньше включал. Сейчас слышно, как за стеной капает в ведро, я говорила про кран, он говорил, что сделает. Туман не уходит. Пока не уходит. Он доедает. Отодвигает тарелку на два пальца от края. Сидит. Я сижу. Крошка у него на рукаве, я вижу её и не трогаю. Потом тронула.