Нет, я сначала ставлю сковороду, а уже потом решаю, что в ней будет. Знаю, что неправильно. Но чугун греется долго, минут семь, и за эти семь минут всё в голове само раскладывается: полпачки сметаны, две луковицы, вчерашняя картошка стоит в кастрюле под холодной водой. Бабушка так же. Сначала огонь, потом ревизия. У неё кухня была метр восемьдесят в ширину, я мерил рулеткой, когда квартиру продавали. Окно во двор, вечно немытое с той стороны, и от этого свет заходил такой — жёлтый, с пылью. Она стояла спиной. Всегда спиной. Резала лук на весу, в ладонь, ножом, у которого лезвие стёрлось до серпа. Меня она этому не учила. Просто не гнала с табуретки. Сейчас лук у меня выходит крупнее, чем надо. Сметана другая — та была из бидона, эта из банки. Картошка режется на четыре, потом каждая четвертинка пополам, ломтями, не кубиками — кубики она называла ресторанным баловством и фыркала. Масло пошло. Запах у горячего подсолнечного тяжёлый, домашний, он въедается в занавеску и держится до утра. Кладу картошку. Не мешаю первые три минуты, пусть схватится корка. Стою, смотрю. Держу лопатку и ничего не делаю, просто держу. Из комнаты: — Пап, ты картошку жаришь? — Да.