Почему меня всегда отправляют за молоком, когда взрослые начинают говорить тихо? Я иду. Через двор, мимо гаражей, где пацаны жгут провода. Возвращаюсь — и в прихожей стоит этот запах. Валидол, старая пыль от ковра, что-то кислое. Мама сидит на табуретке в куртке, хотя дома тепло, и смотрит в стену над плитой. В этой квартире дед умер. Мне было четыре, я не помню, но мне рассказали столько раз, что я как будто помню. Диван у окна поменяли. Обои переклеили дважды. Никто не говорит слово «умер», говорят «после того как». После того как — телевизор перенесли в кухню. После того как — бабушка перестала заходить в маленькую комнату, и там теперь коробки и велосипед, на котором никто не ездит с две тысячи какого-то. Я захожу туда иногда. Специально. Стою и жду, что почувствую. Ничего не чувствую. Просто холодно, потому что окно старое и дует снизу, и пахнет картоном. Но взрослые в этой квартире дышат по-другому. Они делают вдох и на секунду задерживают, будто проверяют — можно ли. Мама может засмеяться и оборваться на середине. Как будто смеяться здесь всё ещё нельзя, срок не вышел, а когда он выйдет — никто не сказал. Я не знал деда. Я живу внутри чужого молчания, как в чужой куртке, которая мне велика. И всё равно, когда я иду по коридору мимо той комнаты, я иду тише.