Форточка стучала всю ночь, я вставал закрывать, а к утру всё равно дуло, и я лежал и слушал, как этот сквозняк ходит по квартире, трогает шторы, шевелит что-то на кухне. Мы тогда сидели у неё, у Лены, пили чай, и она между делом сказала — а помнишь, у Серёжи на даче тот сарай, куда никто не ходил. Я кивнул. Не помнил никакого сарая. Кивнул, потому что удобнее кивнуть, потому что она говорила быстро и не ждала ответа, и мысль моя скользнула дальше, на её руки, на то, как она держала кружку двумя ладонями, будто грелась. И всё. Забыл. А потом, спустя год, наверное, я стоял на остановке, дождь, автобуса нет, и вдруг — сарай. Тот самый. И я понял, что знал. Что она мне тогда, между двумя глотками, почти шёпотом, отдала то, что не отдавала мужу. Что Серёжа туда не просто так не ходил. Что она сказала мне это не потому, что хотела рассказать, а потому что я был рядом и молчал, и молчание — оно как открытая дверь, в него входят. Я перебирал тот вечер. Чай. Форточку. Она ведь смотрела на меня. Смотрела и ждала, поняло ли. А я кивал и думал про её ладони. Странно жить с этим задним числом. Знать через год. Держать в себе то, что тебе уже не пригодится, что и ей теперь ни к чему, потому что они разошлись, и дачу продали, и сарай, наверное, снесли новые хозяева. Автобус пришёл. Я не сел. Стоял и думал — надо позвонить. Сказать: я тогда понял. Слышишь, я понял, только сейчас, стоя под этим козырьком, с мокрыми ногами. Номер у меня был. Палец над экраном. Дождь стал сильнее, забарабанил по железу, и я убрал телефон.