…да нет, легче не станет, зря я себя уверял. Третий лист стёр в дыру, а всё сначала. Ну и пусть. Начну с Пашки, так живей. Был у меня в пятых Пашка Заяц. Худенький, вечная клякса на пальце, чуб вразлёт. Считал быстрей всех, а писал — увы. Едва неверная буква — рвёт лист. Целый, за единую букву. Чистый, дескать, нужен. К маю в тетрадке уцелели три листика из двадцати четырёх. И те пустые. Я сердился, каюсь. Велел: не рви. Зачеркни и пиши дальше. Пусть кривая буква сидит на месте, и вслед за ней — верная. Пусть видят все, где ты сбился. Клякса — та же зарубка на пути: тут упал, тут встал. Не беда. Пашка глядел на меня как на врага. Не верил. И я, признаться, сам себе тут не верил: в шестнадцать я рвал листы хлеще Пашки, а мать сшивала уцелевшие листы нитками, дабы вышла тетрадка. Спустя тридцать лет пишу письма ученикам, седым уже. Стираю. Рву. Седина в висках, а Пашкина привычка, видишь ли, живучей нас с ним вместе взятых. Лишь нынче — не рву. Лист с кляксами лежит у чашки. Зачёркнутая буква в углу, та самая, какую я с рассвета гнал с бумаги. Пусть лежит. Чай стынет, а я гляжу на неё, как Пашка глядел на меня.