Пепельница из зелёного стекла, тяжёлая, с двумя выемками для сигарет. Он не курил лет двадцать. Держал её на подоконнике, кидал туда мелочь, скрепки, батарейки, которые уже сели, но выбросить рука не поднималась. Я вытряхнул её в мусор и вымыл. Потом полчаса сидел с ней в руках, не зная, куда поставить. Дальше — линейка. Металлическая, тридцать сантиметров, край сточен до тупого. Он ей не мерил. Он ей проводил линии в тетрадях, когда я приносил домашку, и придавливал бумагу, чтобы не топорщилась. Ещё он ей стучал по столу, когда злился и молчал, — три раза, коротко. Я до сих пор дёргаюсь от такого звука. И куртка. Тёмно-синяя, с оторванным внутренним карманом — он туда клал документы, карман не выдержал, он его не зашил, просто перестал класть. В рукаве осталась форма его руки. Локоть вытянут. Я примерил, она мне велика в плечах, хотя все говорили, что мы одного сложения. Мать спросила, что забирать. Я сказал: ничего. Потом взял линейку. Она сейчас лежит в ящике стола, под счетами и зарядками. Иногда попадается под руку, когда ищу что-то другое. Я её не достаю. Просто трогаю пальцем сточенный край и закрываю ящик.