Мою чашки, хотя они чистые, я их уже мыла утром, но надо чем-то занять руки, пока он сидит за столом и смотрит в телефон, в котором, я знаю, ничего нет, он просто листает погоду, я видела через плечо — Ларнака, плюс двадцать девять, зачем ему Ларнака. Мы молчим с четверга. Началось с ерунды, с того, что он не позвонил своей матери в её день рождения, а я напомнила, причём напомнила при Костике, и он сказал «спасибо, я в курсе» таким голосом, каким говорят с кондуктором. И всё. Дальше тишина, в которой мы оба очень вежливые, передаём друг другу соль. Я сначала решила, что виноват он. Это было легко: он первый замолчал, он вообще всегда уходит в это своё молчание, как в гараж, и сидит там, и ему там, по-моему, даже хорошо. Его отец так же молчал, по три недели, свекровь рассказывала — и смеялась, а я тогда подумала: чему ты смеёшься. А потом в субботу я перебирала шкаф и нашла его старый свитер, серый, с растянутым горлом, в котором он приезжал ко мне в общежитие, и вспомнила, как он тогда говорил. Много, взахлёб, про какую-то рыбалку на Ахтубе, про то, как хочет дом с верандой, про брата. Он же разговаривал. Куда оно делось, я ведь не заметила, в какой год он перестал рассказывать. Наверное, в тот, когда я стала дослушивать его фразы за него. Я это умею, я быстрая. Он начинает — я уже знаю, чем закончит, и киваю заранее, и говорю «да-да, я поняла», и иду дальше по своим делам. Десять лет «да-да, я поняла». Так что не знаю. В четверг — он. А вообще, если считать от общежития… Вода уже холодная идёт. Он поднял голову, посмотрел на меня, на чашку в моих руках, четвёртый раз одну и ту же, и сказал: — Там губка новая под раковиной.